Так как мать и бабка Дороти были повитухами в маленьком городишке недалеко от Тексаркана,** ее собственное чувство традиции было бессознательным и отнюдь не тысячелетним. Она очень много знала о травах и прекрасно разбиралась в эмоциях будущих матерей, но не верила ни в кристаллы, ни в медитацию, ни в созидательную визуализацию, ни в непременную мудрость доиндустриальных обществ. Двадцать лет практики на Западном побережье не освободили ее отношения к беременности и родам от грубого восточно-техасского духа, присущего землепашеству и тяжелому физическому труду. Она указала Ричарду на обитый золотистой синтетикой потертый диванчик под плакатом, изображающим богиню Кибелу с молочной раковиной-вселенной внутри живота. Затем помогла Каре взобраться на кресло.

- Мне, наверное, нужно было раньше вам кое-что сказать, - проговорила Кара. - Этот ребенок. Он не от Ричи.

Ричард сидел, опустив руки на колени, уставив глаза в растянутые, перекошенные желтые ромашки - рисунок на Кариных гольфах, плечи его были низко опущены, подбородок скрывала тень.

- Вот как, - сказала Дороти.

Жаль, что она была с ним так резка, хотя теперь уже не изменишь, да что и говорить, не может поручиться, что снова не будет с ним резка. Ее доброе отношение к мужьям было, по необходимости, ограничено обязанностью отдавать все свои силы главным для нее клиентам.

- Тяжко.

- Необыкновенно тяжко, - уточнила Кара. - Потому что... видите ли... Меня изнасиловали. Ну тот... Насильник с Франклинова водоема. Помните? - Она понизила голос. - Деррик Джеймс Купер.

- О Бог мой! - отозвалась Дороти.

Подобные откровения звучали в ее приемной не в первый раз, но очень, очень редко. Нужно быть женщиной особого склада и женщиной, дошедшей до самых крайних концов спектра надежды и отчаяния, чтобы вынашивать ребенка, появившегося от такого зачатия. А каким тут нужно быть мужем, Дороти и представить себе не могла.