Они шли по коридору, и дорожка из кокосовых волокон совершенно заглушала их шаги. Сквозь молочные колокольчики абажуров с потолка лился бледный свет. Стены, выкрашенные масляной краской и словно отлакированные, поблескивали жесткой белизной. Откуда-то появилась медицинская сестра в белом чепце и в пенсне, шнурок она заложила за ухо; вероятно, протестантка, - видно, что в ней нет настоящей преданности своей профессии, ее снедает любопытство и угнетает скука. В двух местах коридора перед белыми лакированными дверями стояли какие-то баллоны - пузатые, с короткими горлами, но спросить, для чего они, Ганс Касторп забыл.

- Вот и твоя комната, - сказал Иоахим, - номер тридцать четвертый. Справа - я, слева - русская супружеская чета, - правда, они несколько распущенны и шумливы, но иначе нельзя было устроить. Ну как?

Двери были двойные, между ними вешалка для платья. Иоахим включил верхний свет, и в его трепетной ясности комната показалась Гансу Касторпу уютной и мирной: белая практичная мебель, белые плотные обои - их можно было мыть, - чистенький линолеум на полу и холщовые занавески, на которых согласно современным вкусам был выткан несложный веселенький узорчик. В открытую настежь балконную дверь видны были огни в долине и доносилась далекая танцевальная музыка. К приезду кузена добряк Иоахим поставил в вазу на комоде букетик цветов, все, что удалось собрать после покоса, - пучок кашки и несколько колокольчиков, сорванных им собственноручно на горных склонах.

- Очень мило с твоей стороны, - сказал Ганс Касторп. - А какая симпатичная комната! Тут можно спокойно и приятно прожить две-три недели!

- Два дня тому назад здесь умерла одна американка, - вдруг сказал Иоахим. - Беренс сразу предупредил, что она не дотянет до твоего приезда и можно будет отдать эту комнату тебе.