Была половина четвертого, а уже позже внизу, у закусочной "Крона", собралась группа панков, и такой же молодой полицейский дрожащими пальцами перелистывал документы одного из них, на скамейке лежали в футлярах их музыкальные инструменты, они были панки, но в их глазах светились улыбки и умиротворение, и я стыдился того, что достиг глубочайшей опустошенности и величайшего беспокойства, но ни на что больше не гожусь; если бы я хоть получил какую-нибудь премию, какой-нибудь диплом за свои книги, мне достало бы твердости поджечь хотя бы эту бумажку, удостоверяющую то, чем я не являюсь, ибо, будь я тем, кем кажусь и за кого меня держат мои читатели, я бы с нежностью взял из рук той девушки ее дрожащую бутоньерку и положил под копыта коня святого Вацлава... но я знаю, что на это меня не станет и что я получил бы по заслугам, если бы мне ненароком перебило хребет струей из водомета или острой иглой слезоточивого газа выкололо глаза, как вырвал их себе из глазниц настигнутый Роком царь Эдип.

Однако как это дешево, пан Грабал, повторять за Хайдеггером, что боги покинули этот мир, что сгинули и Геракл, и Прометей; фразы эти, пан Грабал, красиво звучат, но стоят не больше, чем сто граммов зельца за крону двадцать, ибо герр Хайдеггер доказал, что хотя старые боги, быть может, и вправду умерли, но рождаются новые, которым придется заплатить за все так, как заплатил, отняв себе ухо, Винсент Ван Гог.

Что, собственно, случилось в городе в эти два дня? Полагаю, что вооруженная сила полиции и народных дружин грубо вмешалась в дела молодых людей, создавших культ своего святого; полагаю, что эта сила присвоила себе право переступить грань допустимой самозащиты, карая людей, которые не применяли ни огнестрельного оружия, ни дубинок, ни булыжников, а имели в своем арсенале только слово да свисток из двух пальцев, а еще с ними было дитя в коляске, но не так, как у Одиссея, которому в борозду, когда он пахал, цари положили его сына, чтобы заставить его вступить в Троянскую войну...