И вот так я сидел в "Золотом тигре", размышляя, как всегда: если бы боги были ко мне благосклонны, с какой бы охотой я намертво отрубился за кружкой пива -- но я сидел, слушая подробности этого великого Понедельника и великого Воскресенья, и из передаваемых мне горящими глазами сообщений соткался гигантский гобелен, который теперь невозможно истребить или сжечь, ибо явью стали его сюжеты, вышитые самой жизнью, а то, что наступило, не отступит. Так грезил я в "Золотом тигре" о своей смерти, ох, эта моя пара кружек пива, нынче я выпил их шесть, и все, что я слышал, все, во что вслушивался, выплеснулось куда-то мимо, и я просто продолжал слушать людской гомон, который для меня был лишен всякого смысла, а потом я расплатился, но кто-то мне заказал еще кружку, и я наконец вышел в ночь, поднял голову и по обыкновению загляделся на небо, небо святого Илии: ночь будет холодная и звездная, и наискосок от моего окна на шестом этаже я увижу сегодня вечером серпик; и я побрел. Парижская улица уже затихла, проехала полицейская машина, бесшумно остановилась, оттуда вышел человек, который принялся засовывать за автомобильные дворники штрафные квитанции тем, кто встал там, где стоянка запрещена, потом фары бесшумно повернули к "Мэзон Оппельт", откуда с шестого этажа хотел когда-то выброситься Франц Кафка, и я остался на Староместской один...