— Нет, он бледнолицый, но, если кожа его и белая, Великий Дух вложил в грудь его сердце индейца.

— Но почему же, если вождь знает, где его друг, он не пойдет и не отыщет его? Вероятно, друг его обрадовался бы, увидав его.

При этих словах, произнесенных без всякого намерения, брови вождя нахмурились и словно облако на несколько секунд заволокло его лицо. Но монах был слишком плохим наблюдателем и не заметил этого. Он задал этот вопрос, как и все остальные, чтобы показать, что он внимательно слушает.

Скоро, однако, краснокожий вновь принял тот бесстрастный вид, который так редко теряют люди его расы, разве уж, если невзначай их поразит что-либо совершенно необычайное, и продолжал так:

— Голубая Лисица не идет к своему другу, так как он не один и так как вокруг него враги вождя.

— Это другое дело. Я понимаю теперь, что заставляет вас быть осторожным.

— Хорошо, — продолжал индеец с ядовитой улыбкой, — мудрость говорит устами отца моего, истинно, мой отец — отец молитвы, уста его испускают чистейший мед.

Отец Антонио приосанился, его беспокойство начало проходить.

Хотя он и не мог понять, в чем дело, но видел, что краснокожий желает о чем-то просить его, одним словом, что он нуждается в нем. Мысль эта ободрила его, он решил дополнить впечатление, произведенное им на своего хитроумного собеседника.

— Чего не может сделать мой брат, то могу сделать за него я, — начал он вкрадчивым голосом.

Апач окинул его проницательным взглядом и спросил:

— А знает ли отец мой друга вождя?

— Как же вы хотите, чтобы я знал его, если не сказали мне его имени.

— Это правда, но мой отец добр и простит вождя. Так, значит, мой отец не знает белого охотника?

— Я его знаю, быть может, но до сих пор я не догадываюсь, о ком говорит вождь.

— Голубая Лисица богат, у него много лошадей, он может собрать под своим тотемом сто воинов и десять раз столько и двадцать раз столько. Хочет ли отец мой услужить вождю? Вождь будет благодарен.