Ох, до чего же тяжело было парню стоять на этой высокой трибуне под прицелом неулыбающегося усатого дяди из производственного управления! До прихода этого дяди в зале были и шутки, и смех, и песни. А как вошел — все разом смолкло. Сам он вроде бы и не так уж был строг, но его усы словно гипнотизировали. И выступающие больше смотрели в президиум, чем в зал. Разве только кто уж очень увлечется, войдет в раж.

Одним словом, если ты взбираешься на трибуну, потрудись все взвесить, выверить, написать. Не дай бог, ляпнешь что-нибудь не очень складное и рассмешишь делегатов. Усы на все это реагируют, как барометр, и действуют, будто независимо от своего хозяина: то опустятся вниз, то изогнутся закрученными хвостиками сверх, то распушатся.

А у парня даже конспекта не было. Не мог он назвать и номеров газет, в которых печатались сводки о весеннем севе. Из президиума реплика:

— Неправильно!

А в ответ сразу несколько голосов:

— Правильно! Показуха! Очковтирательство!

И вот из зала летят одобрительные хлопки, а из президиума снаряды из аркебузы: «Демагогия! Оплевывание лучших колхозов!» Секретарь уже запинается, робеет — не такой уж он искусный оратор, этот секретарь, — и, скомкав свое выступление, садится не в президиум, где сидел до выступления, а спускается вниз, к делегатам. Ему жмут руки, хлопают по плечу, а на трибуне уже стоит усатый дядя.

— Мальчишество! Наговорить чепухи и убежать в зал. Предлагаю вывести его из состава президиума!..

— Ну, — торопит полковник, — а что было дальше?

— Избрали в райком.

— Как?

— Он и сам не очень хорошо помнит как. Думал, провалят, а проголосовали единогласно. Один человек здорово помог.

— Что за человек?

— Таня Кружкова, секретарь райкома комсомола. Вот эта твердо стоит на трибуне. Ее не сбить репликами, не смутить усами.

Наша деловая беседа неожиданно оборвалась. Дверь распахнулась, и в нее стремительно влетела девушка. Не вошла, не вбежала, а именно влетела.