Похолодевшей рукой я взял его черную, словно раздувшуюся от чернил ручку. Из-за стола, из глубины класса, с нашего места на меня смотрела Галя, и в ее глазах вызревал страх.

— Твоя фамилия?..— учитель указал подбородком на Галю.

Галя встала.

— Белостенная...

— Пиши — «Белостенная»... стоп! стоп! — остановил он себя.— Ты, случайно, не дочь того Белостенного, что в нашем взводе был?

— Не знаю...— как птица перед полетом, сразу напряглась Галя.

— Как звать отца?

— Иван...

— Иван? — учитель наморщил лоб.— Нет, не тот. Того звали Дмитро. А может, он брат твоего отца? У твоего отца брат есть?

— Нет...

— Тогда не тот. Ну, да ничего! Ты, Белостенная, главное, не журись: все Иваны на фронте живучи! Я сам Иван!.. Записал «Белостенная»? — Учитель посмотрел через мое плечо в блокнот.— Что же ты не пишешь? Пиши.

— Этой вашей ручкой я не умею... я такою никогда не писал...—промямлил я.

— Вот тебе и раз! Бери тогда свою и пиши своей. Где твоя ручка?

— Вон там на столе. Но она без пера...

— У кого ручка с пером? — спросил учитель.

— У меня! — быстро подняла руку Галя.

— Тогда ты иди и пиши...

Держа в руках за ушки белую кастрюлю, в дверь просунулся Блоха.

— Кружки нигде нет, не нашел. Хотите, пейте из кастрюли. Вода чистая, колодезная...

Женщина, которая все стояла у двери, взяла у Блохи кастрюлю, поднесла учителю ко рту и стала его поить. Учитель, наклонясь, пил, и ни одна капля не упала с его губ на пол...

Шли в школу — лишь кое-где цвела мать-мачеха. Вышли — от цветков желтел весь школьный двор, да так, что Галя зажмурилась.

Учитель и эта, в ботах, женщина сели на двуколку, женщина взяла вожжи, и чумазая лошадка покатила их на Забары.

— Ты где поросенку траву рвешь? — спросил я у Гали.