Я решил заговорить первым.

- Эй, Лёха, - сказал я, - думаешь, не видел, как вчера на последнем уроке пульнул в меня?

Грач прожевал хлеб, почесал плечо и равнодушно спросил:

- Ну и что?

- Прямо в щёку залепил!

- Не помню, - сказал Грач, - в щёку так в щёку.

При этом Грач не смотрит на меня. Будто я не существую. Смотрит на забор, на котором висит наш кувшин. Хлеб он весь съел. Теперь корочку от сала жуёт. У него зубы белые, крепкие, подмётку перемелет.

- И дружку своему Щуке скажи, - продолжаю я, - чтобы рожи мне не корчил, а то живо...

- Что же ты сделаешь? - спрашивает Грач и даже ногой перестаёт болтать.

- Холку намылю, - говорю я. - Погляди, какие у меня кулаки. Каждый по килограмму!

- Не пугай, - ухмыляется Грач, - а то у меня родимчик приключится.

Пожалуй, Грача напугаешь.

Всё-таки я подхожу к забору, беру в правую руку полупудовую гирю и, покраснев от натуги, три раза выжимаю. Я бы мог ещё раз выжать, да не решился, - вдруг сорвётся? Бросив гирю на землю, я посмотрел на Лёньку. Он внимательно рассматривал большой палец на левой ноге. Вообще-то его гирей не удивишь. Он и сам три раза свободно выжмет.

Тут я увидел чёрного кота. Он неслышно проскользнул в щель между досками и, присев, уставился на меня узкими жёлтыми глазами. Это был Лёнькин кот, Черныш. В другое время я на него и внимания бы не обратил: гуляет киса, и бог с ней, но сегодня... Я тихонько подобрал с земли камень и запустил в Черныша. Камень ударился о доску, а Черныш, перемахнув через забор, прыгнул к Лёньке на бревно.

- Кот-то при чём? - спросил Грач, оставив свой палец в покое. Я и без него знал, что кот ни при чём.

- Он нашего цыплёнка сожрал, - сказал я. - Только косточки захрустели.

- У вас и цыплят-то нет.