- Как его зовут, этого вашего уборщика?

- Не знаю. Мы мало знакомы. Но я ему так и сказал: хоть три километра, хоть два с лишним метра - размер тут ни при чем, удав есть удав, закон есть закон...

- Вы рассуждаете весьма здраво, - сказал закон, то есть комиссар. Если бы все думали так же, был бы полный порядок. Но нынешняя молодежь слишком поверхностна.

- Потому что ходит по улицам.

- Не понял...

- Ну, они все выходят на улицы, а улицы поверхностны. Надо уходить внутрь, зарываться вглубь, таиться во мраке, как Жан Мулен и Пьер Броссолет.

- Кто-кто?

- ...а этот малый разозлился. Обозвал меня жертвой...

- Так как же зовут этого вашего уборщика?

- ...сказал, что мой удав - религиозный дурман, что я должен вылезти из своей дыры и развернуться во всю ширь, во всю длину. Нет, про длину, пожалуй, не говорил, длина его не волнует.

- Он, по крайней мере, француз?

- ...даже польстил мне - назвал отклонением от природы. Я-то понял, что он хочет сделать мне приятное.

- Хорошо бы вы время от времени заходили ко мне, месье Кузен, с вами узнаешь столько нового. Только постарайтесь записывать имена и адреса. Всегда полезно заводить друзей.

- Я еще сказал ему, что человеческое несовершенство не исправишь с оружием в руках,

- Постойте, постойте. Он что же, разговаривал с вами с оружием в руках?

- Да нет! Наоборот, он всех голыми руками норовит. Это я сказал - "с оружием в руках", так уж говорится. Фигура речи, добрая старая франкоязычная фигура. Но у удава своя фигура, какие же у него руки!

- Так это вы ему пригрозили? А он что?

- Взорвался. Обозвал меня эмбрионом, который боится родиться на свет. Вот тогда-то я от него и услышал про аборты и про заявление профессора Лорта-Жакоба, ну, знаете, из Ассоциации врачей.

- Кого-кого?