Отче наш, иже еси на небесех... Звон плывет, словно река, дробится на крупные брызги, разливается по всей деревне. Коровы одна за другой отделяются от стада, и - бим-бом, дзинь-дзинь - каждая заворачивает в свой хлев. Запах пыли и молока, - и вот колокольцы звякнули в воротах, и две коровы, мирно качая головами, тянутся в хлев Гордубалов. Юрай глубоко вздыхает: ну, вот я и дома, слава те господи, вот оно, возвращение домой.

Благовест стада рассыпается по деревне и затихает; нетопырь зигзагами носится следом за скотиной - на мух охотится. Добрый вечер, хозяин!

В хлеву протяжно мычит корова.

- Иду, иду!

Юрай, вытянув в темноте руки, входит в хлев, нащупывает рога, твердый косматый лоб, влажные коровьи губы и ноздри, морщинистую кожу на шее. Потом, шаря в потемках, находит подойник и трехногую скамеечку, садится к полному вымени и начинает выдаивать сосок за соском. Молоко тонкими струйками, журча, брызжет в подойник, и Юрай тихо, вполголоса начинает петь.

Юрай Гордубал усаживается во главе стола, складывает руки и читает молитву. Так нужно, раз он теперь хозяин. Полана сидит, поджав губы и сложив руки. Гафья таращит глаза и не знает, что делать.

Штепан мрачно уставился в пол. Видно, давно вы не молились, а, Полана? Штепан-то небось другой веры, но за столом полагается молитва. Ишь как вам не по себе!

Все едят молча, торопливо, одна Гафья еле-еле копается в тарелке.

- Ешь, Гафья, - строго приказывает Полана, но сама почти ни к чему не прикасается. Только Штепан громко чавкает, нагнувшись над тарелкой.

После ужина Манье не терпится уйти.

- Постой маленько, Штепан, - останавливает его Гордубал, - что же это я хотел сказать... Да! Ну, а каков урожай в нынешнем году?

- Сенокос был хороший, - уклончиво отвечает Манья.

- А рожь?

Полана бросает быстрый взгляд на Штепана.

- Рожь... - мнется Штепан, - да ведь хозяйка продала поле, что там на горе. Нестоящая работа, хозяин, одни каменья.