Что удивительно, за минуты Гыкер сказал больше, чем за все те недели. Будто от звука выстрела его прорвало, будто теперь всю эту ночь он преспокойно собирается рассказывать о себе. Он нас больше не видел, а мы стояли кругом, как дураки. Донован глянул на Рыцаря, тот головой замотал. И тогда Донован поднял свой "Уэбли", но тут Гыкер опять выдал чудной смешок. Может, он подумал, что мы насчет него удивляемся, или почуял заминку, да не понял, в чем дело.

- Извините, приятели, - сказал он. - Я, чую, здорово треплюсь и ерунду порю, какой я дома на все руки и прочее. Но на меня вдруг нашло. Вы меня, конечно, простите.

- Молитву читать будете? - спросил Донован.

- Нет, приятель, - сказал он. - По-моему, это не поможет. Я готов, а вам, ребята, желательно покончить с этим.

- Вы понимаете, что мы только исполняем свой долг? - сказал Донован,

Гыкер стоял, задрав голову, как слепой, так что фонарь светил ему на подбородок и кончик носа, а больше ничего не было видно.

- Лично я никогда не знал, что такое долг, - сказал он. - Я думаю, вы парни не злые, если вы это подразумеваете. Претензий не имею.

Рыцарь, будто больше не мог слушать, замахнулся кулаком на Донована, и тот в единый момент вздернул ствол и выстрелил. Здоровый мужик рухнул, как мешок с мукой, и на этот раз второго выстрела не потребовалось.

Я не очень помню, как их хоронили, но это было хуже всего, потому что пришлось тащить их в могилу. Просто с ума можно было сойти: тьма, свет фонаря прыгает, птицы какие-то кричат и ухают - стрельба их спугнула.

Рыцарь пошарил в карманах у Хрипкинса, чтобы найти письмо от матери, и потом сложил ему руки крестом на груди. И Гыкеру сложил. Потом мы засыпали могилу и отдельно от Финн и Донована понесли инструмент в сарай. По пути мы друг дружке слова не сказали. А на кухне все та же темень и холод, и старуха сидит у очага и четки перебирает. Мы прошли мимо лее в комнату, и Рыцарь чиркнул спичкой лампу зажечь. Старуха тихо поднялась и стала в дверях, вся сварливость с нее будто слетела.