Хрипкинс начал было говорить что-то еще, и тут Донован выстрелил; когда грохнуло, я открыл глаза, вижу - падает Хрипкинс, сначала на колени, а потом навзничь, в ноги Рыцарю, и молкнет постепенно, будто ребенок засыпает, и фонарь светит на ноги его тощие и чищеную фермерскую обувку. А мы будто застыли и смотрим, как он, содрогаясь, отходит.

Тут Гыкер вынул носовой платок и начал завязывать себе глаза (в суматохе мы Хринкинсу и глаза завязать забыли), но видит - платок мал, повернулся ко мне и попросил одолжить мой. Я дал ему свой, он связал их и ногой на Хрипкинса показал.

- Он еще живой, - говорит. - Дай-ка ты лучше ему еще раз.

И вправду-таки левое колено Хрипкинса дернулось вверх. Я наклонился, приставил ствол к его голове, потом опомнился, выпрямился. Гыкер понял, что со мной творится.

- Доделай сначала, - говорит. - Все равно уж. Не понять нам, сукин ты сын, каково сейчас ему.

Я стал на колени и выстрелил. Я будто не понимал, что делаю. А Гыкер все с платками справиться не мог, услышал он выстрел и выдал смешок. Я в первый раз услышал, как он смеется, и у меня мороз по спине прошел, такой был жуткий звук.

- Дурачок, - сказал он спокойно. - Прошлой ночью очень интересовался насчет всего этого. А это очень темное дело, приятели, как я думаю. Теперь он знает о нем ровно столько, сколько ему положено, а прошлой ночью все было для него во тьме.

Донован помог ему завязать платками глаза.

- Спасибо, приятель, - сказал он.

Донован спросил, есть ли у него поручения, чтобы передать.

- Нет, приятель, - сказал он. - У меня нет. Но если кто захочет написать Хрипкинсовой матери, письмо от нее у него в кармане. Они с матерью были по великим корешам. А моя супруга бросила меня восемь лет тому назад. Ушла с другим и малыша забрала. Я люблю, чтобы дом был, домашнюю работу люблю, вы, наверно, заметили, но после этого я не стал начинать по новой. Не могу.