Натурально, Гыкер и Хрипкинс мигом заполучили у нас все поблажки, что имели во втором батальоне, а через пару дней мы вообще перестали делать вид, что глаз с них не спускаем. Недалеко б они ушли: выговор у них деревянный, брюки, обувка - штатские, а шинели-то да френчи - хаки; но дело не в этом, лично я убежден - у них и мысли не было бежать, их здесь вполне устраивало.

Позабавились мы, глядя, как Гыкер приручил старуху в доме, где мы стояли. Брюзга была великая, даже мы ее раздражали, но прежде чем ей выдался шанс дать почуять свой язычок нашим, с позволения сказать, гостям, Гыкер сделал из нее подругу по гроб жизни! Она как раз дрова рубила, и Гыкер, десяти минут в доме не побывши, Эыскочил к ней, улыбочку чудную выдал и говорит:

"Мадам, позвольте. Позвольте мне". И топорик у ней взял.

Она от удивления речи лишилась, а он с тех пор все за ней по пятам. То с ведром, то с корзиной, то с мешком торфа. Рыцарь верно сказал: пока она семь раз меряет, он уже режет, и кипяток там или прочая нужная мелочь у Гыкера для нее всегда готовы. А сам верзила тот еще )[(я пять футов десять, а глядел на него снизу), но редкостно скупой на слова. Мы вмиг привыкли, что он всюду .бродит молча, как привидение. Слушаем, бывало, как (Хрипкинс за целый взвод толкует, и даже удивляемся, когда Гыкер - ногами в теплую золу, чтоб не стыли, - по разу в час отзывается: "Прости, приятель" или "Верно, приятель". Карты и только карты он без памяти лю)5ил и был выдающийся игрок. Он начисто раздел бы Рыцаря и меня, но все, что мы ему проигрывали, мы выигрывали у Хрипкинса, а Хрипкинс играл только на те, что занимал у Гыкера.

Хрипкинс проигрывал потому, что слишком болтал, и мы проигрывали Гыкеру, наверно, потому же.