Мы сели за ужин, которого хватило бы, чтобы накормить целую команду моряков. На столе были пироги и пирожки, здоровенный кусок свинины и гора хлеба.

— Это хлеб пшеничный, — с наслаждением сказал Моган. — Мы не держим ржаного или ячменного.

Мэри оставила все это и принесла еще, а Моган наворачивал тарелку за тарелкой.

Наконец Мэри вышла из кухни с таким ужасающим кулинарным изделием, что я едва мог на него смотреть. Это был пирог с гладкой коричневой корочкой, похожей на береговой песок, но из этой корочки торчали рыбьи головы. Создавалось впечатление, что бедняжек так и запекли живыми, с распахнутыми ртами. Их запеченные выпученные глаза смотрели в потолок.

— А, пирог с глазами, — обрадовался Моган. Он освободил на столе побольше места, отпихнув локтями тарелки и миски.

Мэри засмеялась. Она поставила тарелку на край стола и прошла мимо нас к двери.

— Это не для вас. — Ее корнуолльский акцент звучал как музыка. — Это для Эли.

— Для Эли?

— Ладно, дядя. Тебе что, не хватило? — Она сняла с крюка платок и повязала его на голову. — Бедняга ничего другого не может есть.

Моган фыркнул:

— На прошлой неделе «бедняга» не мог есть ничего, кроме бараньих пирожков. — Но он больше не возражал.

Мэри взяла тарелку и пошла к двери. Он яростно набросился на пирожки, как бы мстя им за утраченные рыбьи глаза, и расправлялся с ними до тех пор, пока Мэри не вернулась.

— Кофе, — потребовал он.

— Чай, — улыбнулась она, освеженная прогулкой. — Кофе уже долго не попадался в обломках.

Меня неприятно задело, как спокойно и небрежно говорит она, даже она о том, что оплачено жизнями моряков. Я сказал им, что меня разморило тепло дома и обилие пищи, и Моган отвел меня наверх, где я заснул под смех, доносившийся снизу.

5

ТРУПЫ НА БОЛОТЕ