Щекой я ощутил колючий, холодный песок. Колюч он был как борода отца, и мне кажется, что я представлял отца, когда приходил в сознание. Я лежал на боку, довольно далеко от кромки волн, сотрясавших берег. Уже полностью рассвело, но день был серый и мрачный, о времени я представления не имел. Двигаться, даже дышать было больно. Глотка горела от морской воды. Я с трудом приподнялся на локте и осмотрелся.

Чайки заполнили небо. Они лениво чертили гигантские окружности, перехлестывающиеся между собой, как колеса и шестерни какого-то жуткого механизма. Сотни чаек вопили над головой, время от времени срываясь вниз и касаясь волн.

Я лежал на куче водорослей, запутавшись в них голыми руками. Когда я зашевелился, они заскользили, как гигантские угри. Куртки на мне не было, а к запястью, словно привязанные водорослями, плотно прилегали две рейки от курятника, как неуклюжие наручники. Пляж вокруг был усеян обломками и клепками от винных бочек.

Берег представлял собой полукруг сияющего песка, это была бухта, в которой торчали рифы, а фон образовывали отвесные скалы. Я лежал недалеко от воды, как раз за выступом скалы, прерывающим линию прибоя на этом участке. На берег накатывались волны, гряды бледно-зеленых гребней, мутные от песка. А еще дальше я увидел корпус нашего брига, лежавший на нагромождении скрученных скал, торчащих, как ряды надгробий.

Ужасное зрелище предстало перед моим пробуждающимся сознанием. Вместо мачт торчали расщепленные обрубки, палуба была разорена. Обшивка борта наполовину отсутствовала, виднелись внутренности судна. По разломанной кабине отца валялись конторские книги, кресла, комод и ковры сгрудились у стены. Большая часть палубной надстройки снесена, массивные дуги шпангоутов торчат на фоне неба, как ребра скелета гниющего кита. На подветренной стороне бушприт, стеньги и реи плавают в путанице такелажа. Бочки подскакивают на волнах по всей поверхности бухты.