- Больше, отец мой.

- Ну, ну, говори. Ты ведь должна сказать, сама знаешь.

Против его воли, в голосе каноника звучала досада. Особенно его раздражало обращение "отец" вместо "каноник". Девушка уловила перемену и поспешно сказала:

- Ну да, отец мой.

- Что "да"? - спросил каноник, слегка повысив голос.

- Больше трех лет, отец мой, - сказала служанка, явно избегая прямого ответа.

Ему не хотелось настаивать, но чувство долга пересилило.

- Три года, дорогое дитя, и сколько еще?

- Ну... я... я...

Каноник перебил девушку, чтобы она вновь не солгала:

- На сколько больше, дорогое дитя? Четыре года? Не могла бы ты, кстати, называть меня каноником?

Она часто дышала.

- Ну, я хочу сказать - больше, каноник, отец мой.

- Сколько же? Я, знаешь ли, не могу исповедаться вместо тебя.

- Чуть-чуть побольше, отец мой.

- Да на сколько, на сколько же? - вырвалось у него.

- На два месяца, - солгала служанка, и в темноте ее руки порхнули двумя белыми мотыльками.

Каноника так и подмывало сказать, что он все знает - и кто она такая, и сколько лет не ходила к исповеди, но он не решился нарушить тайну исповеди.

- Мне кажется, ты лжешь.

- Видит Бог, это истинная правда.

- Какой смысл говорить на исповеди неправду? - Каноник похлопывал рукой по подушке. - Бога ради, дитя, - он взял себя в руки, - может быть, прошло уже пять лет?

- Ну да, пять, - призналась служанка чуть слышно.

Каноник с облегчением вздохнул. Откинул со лба волосы. Чтобы услышать ее покаяние, он наклонился ближе к окошку, еще ближе, пока не уперся ухом в решетку.

- Пять лет - очень большой срок, дитя, - строго заметил он. - Но, благодарение Богу, ты все-таки пришла. Теперь ты должна постараться вспомнить все... все свои грехи. Я помогу тебе, дочь моя. Начни с первой заповеди.

Услышав прерывистое дыхание девушки, каноник понял, что допустил грубую ошибку: длинный ряд нарушенных заповедей испугает ее, и чтобы поскорей закончить, она утаит часть прегрешений.