Вечером фройлейн мельком заглядывает в детскую и говорит им "спокойной ночи". Девочки волнуются; им жаль, что она уходит, хочется что-нибудь еще сказа гь ей. Но вот, уже подойдя к двери, фройлейн вдруг сама оборачивается- как будто остановленная их немым желанием,- на глазах у нее слезы. Она обнимает девочек, те плачут навзрыд; фройлейн еще раз целует их и быстро уходит.

Дети горько рыдают. Они чувствуют, что это было прощание.

- Мы ее больше не увидим! - говорит одна сквозь слезы,- Вот посмотришь- когда мы завтра придем из школы, ее уже не будет.

- Может быть, мы когда-нибудь навестим ее. Тогда она, наверное, покажет нам своего ребенка.

- Да, она такая добрая.

- Бедная фройлейн!- Горестные слова звучат, как стенание о своей собственной судьбе.

- Как же мы теперь будем без нее?

- Я никогда не полюблю другую фройлейн.

- Я тоже.

- Ни одна не будет так добра к нам. И потом...

Она не решается договорить. Но с тех пор как они знают про ее ребенка, безотчетное женское чутье подсказывает им, что их фройлейн достойна особенной любви и уважения. Обе беспрестанно думают об этом, и теперь уже не с прежним детским любопытством, но с умилением и глубоким сочувствием,

- Знаешь что,- говорит одна из них,- мы...

- Что?

- Знаешь, мне бы хотелось порадовать чем-нибудь фройлейн. Пусть она знает, что мы ее любим и чтб мы не такие, как мама. Хочешь?

- Как ты можешь спрашивать?

- Я подумала,- она ведь очень любит белую гвоздику. Давай завтра утром, перед школой, купим цветы и поставим ей в комнату.

- Когда поставим?