Затем она плюхнулась на диван у окна и прислонилась пульсирующим виском к холодному стеклу. Сегодня она была на ногах с пяти часов утра, выполняя любое приказание сварливой и суетливой экономки. Миссис Липпетт за кулисами не всегда выдерживала то спокойствие и благородное достоинство, с которым принимала Опекунов и дам-гостий. Джеруша пристально смотрела через открытый, вытянувшийся от мороза газон, поверх высокого железного забора, отмечавшего границы приюта, на неровную поверхность горных хребтов с разбросанными внизу поместьями, на шпили деревенских построек, поднимающихся из ветвей голых деревьев.

Подходил к концу день - по ее понятиям, довольно успешный.

Опекуны и инспектирующий комитет выполнили свои обходы, прочли свои отчеты, выпили свой чай, а сейчас торопились к своим приветливым домашним очагам, чтобы забыть надоедливые заботы до следующего месяца. Джеруша подалась вперед, наблюдая с любопытством - и ощущением тоски - вереницу колясок и автомобилей, которая выкатывалась из приютских ворот. В воображении она ехала то в одном, то в другом экипаже к большим домам, рассеянным вдоль склона горы. Она рисовала себя в меховом манто и бархатной шляпе, украшенной перьями, откинувшейся на сиденье и небрежно шепнувшей водителю: "Домой!" Но на пороге дома эта картина делалась расплывчатой.

У Джеруши было воображение, - которое, как говорила Миссис Липпетт, доведет до беды, если она не побережется, - но сильное ее воображение, каковым оно и было, не могло унести ее дальше парадного крыльца роскошного дома, куда она должна была войти. Бедная, полная страстного желания, безрассудно смелая маленькая Джеруша за все свои семнадцать лет никогда не ступала за порог обычного дома; она не могла даже представить картину каждодневных, обычных дел тех, других людей, которые продолжали жить, не тщась заботами о сиротах.

Дже-ру-ша Аб-бат,