Ивакити. А еще перед тем семьдесят, да боялся отправлять. Семьдесят дней подряд сгорал от любви, писал письма и потом сжигал. Спасибо ты пожалела старика, согласилась передавать. А то бы я так духу и не набрался... Сколько же я всего написал?..

Каёко. Эх ты, математик. Ровно сто получается.

Ивакити. Ох, горе-горькое, любовь безответная.

Каёко. А ты настырный.

Ивакити. Я иногда хочу забыть о ней, правда, хочу. Только еще хуже расстраиваюсь. И так мука, и этак - лучше уж любить. Каёко. И за что на тебя напасть такая?

В комнате справа зажигается свет.

Ивакити. Свет зажегся! Всегда в одно и то же время... Как только у нас тут жизнь замрет, там, наоборот, все начинается... Три месяца уже прошло. Я тогда тоже подметал здесь и все туда, напротив, поглядывал - так, от нечего делать. И тут увидел ее. Впервые. Входит она. С нею - какая-то служанка, горничная, не знаю. Хозяйка сама их ввела... Снимает она шубку - всю такую, из золотого меха, а под шубкой - черное платье. И шляпка черная, и волосы чернее смоли. Как ночное небо. А лицо... лицо - как ясный месяц на небосклоне. Все крутом так и осветилось, так и засияло. Сказала словечко-другое - и засмеялась. Я прямо задрожал весь... Так она рассмеялась, знаешь, - не передать словами... И пока она не ушла в примерочную, я все стоял как вкопанный... Вот как оно началось.

Каёко. Не такая уж она и красавица. Одевается шикарно, это да.

Ивакити. Любовь, девочка, знаешь какая? Ты-то сам стар, уродлив, а она - словно волшебное зеркало, и от твоего уродства только краше делается.

Каёко. Значит, у меня тоже есть шанс?

Ивакити. А как же! Твой парень тебя наверняка наипервейшей красавицей считает.

Каёко. Тогда получается - сколько на свете женщин, столько ясных месяцев на небосклоне?

Ивакити. А ты думала! Полненькие - это полные луны, а худенькие - едва народившиеся месяцы.

В комнату справа входят трое мужчин.

Ивакити. Все, время. Пора письмо дописывать. Каёко. Давай быстрее. А я пока почитаю.