Хуже, чем из-за дряни. Из-за своры щенков, у которых ни воспитания, ни морали.

- Полегче, полегче, Эллен, - запротестовал я.

- Да-да, щенков, - повторила она победно. - Гнусных щенков! Мерзких щенков! Накипь, хрязь, отбросы Ирландии. Вы еще вспомните мои слова. По благородству души вы не понимаете, кому и чем вы жертвуете. Но когда за этих подонков палач возьмется - вы вспомните, что я вам говорила.

- Не серди меня, Эллен! - вскрикнул старик с жаром. - Не хочу и слышать о них ничего дурного. Это прекрасные юноши, добропорядочные, благородные, - все как на подбор.

- Отребье! - заорала Эллен, подаваясь всем корпусом вперед. Энергичным -жестом, выбросив перед -собой обе руки с растопыренными пальцами, она словно выдворяла нас куда-то на самый край вселенной. - Недаром же их, всех до последнего, изгнали из лона моей церкви.

"Все, живущие мечом, мечом погибнут. И не узрят лика моего", - сказал Господь.

В этот момент звякнула монета о прилавок, и Эллен пошла обслужить покупательницу. Однако вернувшись, она уселась за стол и возобновила свои выпады. Витийствуя, она мало-помалу отодвигала от себя чашки, таредки, вилки, ножи, пока на скатерти перед ней не образовалось пустое пространство. Это, мы знали, был верный признак того, что на нее нашел богословский стих. Старик еще некоторое время отбивался, но под ее ураганным огнем его протесты становились все слабее и слабее.

- Эллен, - не выдержал я наконец. - Я понимаю, в чем дело. По-твоему, мы - тати окаянные и не видать нам царствия небесного?

- Такое ни я, никто другой из смертных не смеет сказать, Джеримайя, отрезала она холодно. - Есть высший судия, он может рассудить иначе. Мы лишь ничтожные, слепые, невежественные твари, которым надлежит блюсти законы, данные нам господом и отцамп церкви.

- Те самые законы, - взвинтился я вдруг без всяких оснований, - которые вы употребляли против каждого, кто хотел вам добра?