- Эти законы никогда не употребляли без причины, Джеримайя.

- Их употребили, чтобы уничтожить Парнелла.

- Парнелл тут совершенно ни при чем.

- Их употребили и против фениев, - еле слышно сказал старик.

- Отдельные люди. Не пытайтесь сбить меня. Только отдельные люди.

- И вот уже два года их используют против таких, как я, - добавил я.

- Что только подтверждает, - парировала Эллен, самодовольно потирая сцепленными пальцами живот, - что наши духовные отцы зрят дальше, чем способны видеть мы.

- И против каждого, - заорал я, теряя последние остатки терпения, - кто проявил хоть каплю разума и смелости в этой стране, где все боятся слово вслух сказать - а вдруг услышат в Риме!

- Ну знаешь, Джеримайя Коукли... - прошипела Эллен, побелев от гнева. Ну знаешь...

- Тихо, Эллен, тихо, - вмешался Патриарх. - Займись-ка чаем. Я устал. Пожалуй, я пойду спать.

- Да-да, вы сейчас же пойдете спать, - сказала Эллен. - Вам нужно отдохнуть. Совсем задурили вам, бедняжке, голову. Пойдемте со мной.

И, к величайшему моему удивлению, старик послушно встал, пожелал мне доброй ночи и слабым голосом извинился за то, что вынужден уйти. Я тоже встал, наблюдая, как он карабкается по ступенькам, крепко держась за локоть Эллен. Мне ничего не оставалось, как, поджав хвост, ретироваться. Я был возмущен старым слюнтяем.

"Позволить женщине так водить себя за нос", - негодуя, думал я, забыв, что ему семьдесят лет и сколько дней из них он провел в тюрьме.

V

Итак, бои продолжали греметь. Мы - то есть кучка парней, выросших под крылышком у Майкла Келленена, - ухитрялись держаться вместе. С ним мы сейчас совсем не виделись, да и вообще редко отваживались появляться в городе. Когда в такой войне первая вспышка энтузиазма затухает, борьба становится грязной игрой, где первенствуют упрямство и жажда мщения. Осень потихоньку сменилась зимой, а мы все еще были вместе, целы и невредимы.