- Ты уверен, что правильно передаешь содержание песни, a ghile [Паренек (гэльск.)]? - спросил он наконец.

- Так сказала мне бабушка, - ответил я, чувствуя, что на следующем слове уже разрыдаюсь.

- А другим песням - об Ирландии - она тебя не учила? - спросил он.

- Нет, - ответил я.

- А о Кэтлин ни Улиэн?

- Нет. - У меня было такое чувство, будто я обвиняю ее в черном предательстве, - Ни о Черной Розе?

- Нет, сэр.

- Ну, бог е тобой. Только какой-то смысл и здесь есть, - сказал он с жаром. - Ручаюсь, - и он повернулся к молодому человеку, - и в этой песне есть свой наказ, только мы с вами его не понимаем. Ведь, чтобы обмануть врагов, они облекали свои мысли в темные слова.

Молодой человек, явно не желая обидеть старика, ничего на это не сказал. Разговор - несомненно, крамольный, хотя и велся при мне продолжался. Вдруг старик наставительно поднял палец.

- Понял! - воскликнул он торжественно. - Речь идет об Англии. Дурная жена в доме - это Англия. Точно. Теперь все выстраивается. Эти песни приходится расшифровывать. Лён, что она не прядет, - наши промыслы, разоренные Англией, дурной женой. Ну конечно! Как же это верно! Непонятные песни - песни для народа в цепях.

Итак, я ушел из лавки, приобщенный к революции, юный глашатай мятежа, о котором скорее всего даже и не помышлял безымянный певец, сочинивший мою песенку. На прощание старик велел мне спросить у бабушки, не знает ли она других песен - тех, которые он называл: о Кэтлин ни Улиэн, о Кейт О'Двайер, о Черной Розе. И хотя у нее нашлись аллегорические орешки и покрепче, вроде такого:

Как грязнуля Шийла поварихой была, Нас поганым козьим мясом кормила она, А смердило оно - только нос затыкай, Ведь убоина с год у нее пролежала, тех песен она никогда не слыхала, пока девчонкой жила в Агаде, и об этих символах национального ирландского духа я узнал, когда стал намного старше.