Мне вспоминается тот знаменательный день, когда я зашел к нему на Болотину. У прилавка стоял молодой человек и о чем-то беседовал с Патриархом. Увидев меня, Патриарх заговорил в своей зажигательной, трогательной манере о священной Ирландии, о прекрасном ее языке, на котором наши пращуры оставили нам, потомкам, забывшим об их славе, завет неиссякаемой ненависти. Расхрабрившись под воздействием его высоких слов и горящих глаз, я, не выдержав, исполнил припев к одной ирландской песенке, которой выучился у бабушки.

- Слышишь? Слышишь? - воскликнул он, когда я кончил. - Это гиганты говорят с пигмеями.

- А что эта песенка значит? - спросил его молодой человек.

Патриарх горестно затряс головой.

- Не знаю. Не знаю. Целых три года я старался выучиться по-ирландски и не смог запомнить ни слова.

Подвела меня старая моя голова.

- А я думал, вы говорите по-ирландски, - сказал молодой человек, и Патриарх стал мрачнее тучи.

- Я отдал бы пять лет жизни, чтобы научиться родному языку, - сказал он с жаром. - Короли, жрецы и пророки нашего народа говорят на нем с нами, они говорят с нами устами младенцев и, кто знает, может быть, говорят сейчас, у этого прилавка. - И он трахнул по нему кулаком.

- Так что же значит твоя песенка, парень? - спросил неизвестный мне молодой человек.

- Переведи ему, переведи, - подбодрил меня Патриарх.

И я перевел слово в слово, повторяя то, что слышал от бабушки:

- О жена моя, дети мои, прялка моя! Каждый день мой лён остается неспряденным. Из трех два дня жена лежит в постели, а один копошится по дому. О Господь, помоги мне избавиться от нерадивой жены!

Молодой человек расхохотался, или, вернее, кощунственно захихикал, и я с трудом подавил желание съездить ему чем-нибудь по физиономии. Но Патриарх смотрел на меня своими горящими скорбными глазами, словно я обманул его ожидания.