Было так холодно, что Вей то и дело останавливался, раскладывал маленькие костры и, наклоняясь над ними, наполнял легкие теплым воздухом. Он знал, что если легкие будут затронуты, весной появится кашель, кровохаркание, и придет смерть. На четвертый день воздух потеплел; на пятый погода стала ясной, и градусник поднялся еще выше. На шестой Филипп дошел до пояса малорослых елей, которые окружали дом Петера Сента. Филипп стал плохо видеть. Метели так исполосовали его лицо, что оно распухло и полиловело. В двадцати шагах от лачуги Петера Сента он остановился, протер глаза, снова протер их, точно не уверенный в том, что зрение не обманывает его.

И вдруг вскрикнул. Над дверью в хижину Петера торчала прибитая к стене тонкая елка, а на ее вершине развевался изорванный красный лоскут.

Это был сигнал-предупреждение. Петер Сент заболел оспой.

На несколько мгновений Филипп остолбенел, потом его стал охватывать холодный ужас. Что делалось в хижине? Может быть, Петер Сент умирает, может быть, он уже умер. И, несмотря на ужас случившегося, Филипп подумал о Джозефине и себе. Если Петер Сент умер…

Но он тотчас же проклял себя за преступную мысль, поднял глаза и заметил над трубой легкий дымок. Значит, Петер Сент был еще жив, Филипп подошел к окну и через несколько мгновений различил в сумраке хижины подле противоположной стены простую постель. На ней, скрючившись, сидел Петер Сент. Вей вернулся к двери, раскрыл ее и вошел в хижину.

— Вей, Вей! — хриплым голосом произнес Петер Сент. — Боже мой, разве вы не видели флага? — Его глаза лихорадочно горели.

— Видел, — ответил Филипп, улыбнулся и протянул руку, с которой он снял рукавицу. — Как хорошо, — прибавил Вей, — что я пришел как раз теперь, старина. Заразились, а?

Петер Сент отступил от него назад.

— Еще не поздно, — произнес он, указывая на дверь. — Не дышите этим воздухом. Уходите. Мне еще не очень худо, но у меня оспа, Вей.