Уил сидел в своей каморке на верхней этаже большого деревянного дома, принадлежавшего жене того самого старого музыканта, с которым он повстречался е поезде. В руках он держал письмо. Комната его была на третьем этаже, под самой крышей. Рядом с ним такую же каморку занимал сам старичок. Уил снял эту комнатку потому, что она стоила дешево и он мог из своего заработка платить за квартиру, за еду, за стирку белья, посылать каждую неделю по три доллара Кэт и даже оставлять себе доллар на карманные расходы. Этого доллара хватало и на табак и на то, чтобы время от времени сходить в кино.

- У-ух! - глухо пробурчал Уил, прочтя последние строки письма.

Он сидел в своем промасленном комбинезоне и там, где пальцы его прикасались к белым листам бумаги, оставались жирные пятнышки. Руки его слегка дрожали. Он поднялся, налил в таз воды из кувшина и начал умываться.

Когда он уже заканчивал свой туалет, явился гость. Послышалось шарканье ног по коридору, и через минуту голова старого корнетиста робко просунулась в дверь. Во взгляде его было все то же приниженное, умоляющее выражение, и оно, как и там в поезде, напоминало Уилу взгляд побитой собаки. Старик что-то замышлял, ему хотелось как-нибудь заявить свой протест против того, что жена захватила всю власть в доме, и для этого ему нужна была моральная поддержка Уила.

Уже с неделю он чуть ли не каждый вечер приходил к Уилу. У него были две мечты; играть по вечерам на корнете и иметь карманные деньги. Уила он считал в некотором роде своей собственностью. Уил был здесь человеком новым, и власть хозяйки не успела еще на него распространиться. Часто вечерами старый корнетист разговаривал с Уилом, усталым и полусонным, покуда глаза юноши не смыкались и он не начинал тихонько похрапывать. Старик обычно садился на единственный в комнате стул, а Уил располагался на краешке кровати. И вот, шевеля сморщенными губами, корнетист начинал рассказывать о прошлом, о своей незадачливой молодости, и любил всегда немного приврать.