- Лучшее пианино во всем Сан-Антонио, - говорит дядюшка Кэл, гордо помахивая рукой. - Настоящее розовое дерево, и самый лучший, самый громкий тон, какой только может быть. Я слышал, как на нем играл хозяин магазина; забрал его, не торгуясь, и расплатился наличными.

Мы с Беном, дядя Кэл да еще один мексиканец сняли его с подводы, втащили в дом и поставили в угол. Это был такой стоячий инструмент - не очень тяжелый и не очень большой.

А потом ни с того ни с сего дядюшка Кэл шлепается на пол и говорит, что захворал. У него сильный жар, и он жалуется на легкие. Он укладывается в постель, мы с Беном тем временем распрягаем, и отводим на пастбище лошадей, а Марилла суетится, готовя горячее питье дядюшке Кэлу. Но прежде всего она кладет обе руки на пианино и обнимает его с нежной улыбкой, ну, знаете, совсем как ребенок с рождественскими игрушками.

Когда я вернулся с пастбища, Марилла была в комнате, где стояло пианино. По веревкам и мешкам на полу было видно, что она его распаковала. Но теперь она снова натягивала на него брезент, и на ее побледневшем лице было какое-то торжественное выражение.

- Что это ты, Марилла, никак снова завертываешь музыку? - спрашиваю я. - А ну-ка парочку мелодий, чтобы поглядеть, как оно ходит под седлом.

- Не сегодня, Раш, - говорит она, - я не могу сегодня играть. Папа очень болен. Только подумай, Раш, он заплатил за него триста долларов - почти треть того, что выручил за шерсть.

- Что ж такого, ты стоишь больше любой трети чего бы то ни было, - сказал я. - А потом, я думаю, дядюшка Кэл уж не настолько болен, что не может послушать легкое сотрясение клавишей. Надо же окрестить машину.

- Не сегодня, Раш, - говорит Марилла таким тоном, что сразу видно - спорить с ней бесполезно.