— Не могу, — Люк глянул себе на запястье. — Зафрахтовался на один прием, помогать у буфета, от восьми до двенадцати.

— И как ты ухитряешься заниматься, со всей этой вечерней нагрузкой? — спросила Элла.

— А зачем много заниматься, — сказал Люк. — На лекции ходить, и достаточно. И все абсолютно запоминать. Мы это умеем. Мозги хорошие надо иметь.

— Ну, я просто тобой восхищаюсь, что ты столько работаешь, — сказал Эрнст. — Мало кто из молодежи на такое способен.

— Мозги хорошие надо иметь... — мечтательно протянул Люк, любовно оглядывая свое отражение на глади собственного душевного омута.

Эрнст никак не мог одобрять морального облика юного аспиранта. Тот пил пиво из банки.

Элла вышла за дверь, переодеться. Явилась в брюках и блузке, в ярко-зеленых туфельках на высоченных каблуках. Люк снова глянул себе на запястье.

— Мне пора.

— О, какие часики! Новые, да? — сказала Элла.

— Вполне, — сказал Люк. Он ее расцеловал, помахал Эрнсту и вышел.

Элла взяла бутылку сухого мартини. Уселась на диван рядом с Эрнстом.

— Однако, — сказала она. И наклонилась поправить в вазе откачнувшийся ирис.

— Что — «однако»?

— Часы. «Патек Филипп».

— Кажется, дорогие, — сказал он вкрадчиво, вглядываясь в нее.

— Это тебе знать, — сказала Элла.

— Я и знаю, — сказал Эрнст, — но ты, конечно, знаешь еще лучше.

— Ты подарил ему эти часы, Эрнст?

— Нет, а я думал, ты подарила.

— Я? Ты думал, это я подарила?

— А ты не дарила?

— Нет, конечно. С какой стати? Зачем? Если же он их получил от тебя, с другой стороны, тут был, наверно, какой-то мотив. — Ноги в зеленых туфельках на высоченных шпильках, скрещенные, покоились на кофейном столике.

— Ничего я не дарил ему, Элла, — сказал он. — Я вот думаю, кто ему подарил такие часы? — Эрнст явно нервничал. — Тысячи долларов. За этим стоит серьезное богатство.

— И ты надеялся, что это я подарила, — хмыкнула Элла.