— Чего мне надеяться. Просто я рассуждаю.

— А я-то надеялась, это твой подарок, — сказала Элла. — Раз нет, мне даже страшно как-то.

— Нет, это не мой подарок. Мне и самому страшновато. Дело не в часах, дело в неизвестном факторе.

— Если бы ты не дышал к нему неровно, с чего бы тебе пугаться, — сказала Элла.

— Если бы оба мы не дышали неровно, — сказал Эрнст.

— Кажется, ты в основном, — сказала она. — Но все равно. Не хотелось бы вляпаться. Люк плюс неведомый покровитель — это попахивает опасностью. В конце концов, ну что мы про него знаем?

— О, мы много чего знаем, — сказал Эрнст. — Он страшно способный, но зарабатывает на жизнь, не гнушаясь самой скромной работой. Редкие качества в таком мальчишке. Тебе бы его спросить, Элла, откуда у него эти часы.

— Просто не представляю, как можно спросить.

— Ну, этак по-матерински, я имею в виду. У тебя получится.

— А почему бы тебе не спросить? Этак по-отцовски?

— Я не испытываю к Люку родительских чувств.

— Ну все равно, и родителям не стоит соваться. Никому не стоит соваться к взрослому человеку. Люк прекрасно обойдется без нашей опеки, — сказала она.

Решили пойти поужинать. Элла надела уличные туфли, и двинулись в греческий ресторан.

— Видела сегодня Харли Рида, — сказала Элла. — На телевидении. Консультирует какой-то там про художника фильм.

— Там всегда это бледно выглядит, — сказал Эрнст. — Ненатурально. Художник сует кисть в палитру, легонько пошлепывает по холсту, а сам меж тем цитирует собственные изречения, якобы в беседе с кем-то, забредшим на огонек. Прямо в студию. Как по-твоему, художники держат студии для приема гостей?

— Ну, понятно, кино, телевидение, — сказала Элла. — Но иногда и прочтешь такое: художник разглагольствует с кистью в руке.

— А-а, это у Генри Джеймса. Но на телевидении-то надо бы поубедительней? И сколько они платят Харли? Он богатый. Зачем ему эта работа?