Готов объяснить, почему я считаю, что он верен. Все свои усилия я направлю на то, чтобы лучше прочувствовать его, раскрыть его немалые возможности, достичь более высокого мастерства - иными словами, овладеть ремеслом. Вас, наверное, удивляет, почему я обо всем этом пишу Вам. Во-первых, потому что уверен в Вашем сочувствии. Надеюсь, что это письмо займет достойное место в той биографии, которую кое-кто из моих юных сторонников обещал представить моим почитателям. Людям не мешает знать, что в XX столетии, в эпоху Безантов, писательских клубов и литературных агентов, существовал издатель, к которому не самый презренный из авторов мог обратиться безбоязненно. Во-вторых, я хочу утвердиться в своем намерении не писать в стол. Это не просто прихоть. В писательском, как и в любом другом ремесле, очень многое делается сознательно, с оглядкой на результат. Поэтому имею смелость утверждать, что моя судьба не есть цепь бесконечных и непоправимых ошибок. Я знаю, что можно было бы и не говорить Вам этого, однако хочу сказать ясно, что меня ни в коем случае не следует считать талантливым бездельником, который собирается жить за счет доверчивых издателей. Прошу простить мою вольность, но на фоне безмерно разросшегося Шерлока Холмса моя самоуверенность вполне простительна. Я медлителен, когда дело касается сюжета. Что тут такого? А у Теккерея не бог весть какое действие разве не тонет в море болтовни? И ему ничего от этого не делается. А сам сэр Вальтер разве не писал выразительные историйки, так мною любимые? Разве Дж. Элиот, столь же непостоянная, как вкусы публики (ни на чем не способной сосредоточить свое внимание даже на пять минут), не пишет в ущерб искренности, правдивости и даже верности сути искусства? Однако это всё великие. Я не сравниваю себя с ними. Я современный писатель и скорее сравнил бы себя с композитором Вагнером и скульптором Роденом, которые в свое время вынуждены были голодать, и с художником Уистлером, о котором с пеной у рта, задыхаясь от презрения и негодования, кричал критик Рёскин.