Я обернулся и увидел необыкновенно худого мужчину, сидящего со стаканом виски возле камина. Ему было около шестидесяти, его тело казалось костлявым и лишенным плоти, а загорелое лицо имело оттенок хорошо поношенной кожи. Пока я смотрел, его, кажется, зазнобило, и он придвинул свое кресло поближе к огню.
Я повернулся обратно к Нигелу, который сказал:
— Он говорил мне, что большую часть времени проводит в Мексике. Ему не нравится английский климат — он находит его слишком холодным.
4
Я провел эту ночь на ферме Хентри в одиночестве. Возможно, мне стоило остаться в Котте и избавить себя от излишних страданий, но я так не сделал. Вместо этого я бродил по пустынным комнатам, населенным призрачными фигурами из моих воспоминаний, все глубже и глубже погружаясь в депрессию.
Я был последним из Уилов — больше никого не осталось. Ни дяди, ни тети, ни сестры, ни брата — только я один. Этот большой дом, отвечающий эхом на звук моих шагов, был свидетелем оживленной процессии — шествия Уилов через эпохи — Елизаветы, Якова, Реставрации, Регентства, Виктории, Эдварда. Маленькая часть Англии, прилегающая к дому, на протяжении четырех столетий, в хорошие времена и плохие, обильно поливалась потом Уилов, от которых теперь остался только я. Я — маленький серый человек на маленькой серой работе.
Это было несправедливо!
Я обнаружил, что стою в комнате Боба. Кровать все еще была не убрана с тех пор, как я сдернул с нее одеяло, чтобы накрыть им Боба, и почти автоматически я заправил ее, накрыв сверху покрывалом. На столике возле кровати, как обычно, царил беспорядок, а в щели перед зеркалом располагалась коллекция фотографий без рамок — одна наших родителей, одна моя, одна Сталварта, его любимой верховой лошади, и прекрасный портрет Элизабет. Когда я взял его в руки, чтобы рассмотреть получше, что-то с легким стуком упало на туалетный столик.