И вот, ее робость и нервность, дома служившие лишь постоянной мишенью для шуток, стали при новых обстоятельствах жизни серьезно досаждать мужчине. Женщина, которая казалась неспособной подавить вопль, стоило ей, обернувшись, увидеть в полумраке пару пронзительных глаз, выглядывающих на нее из сумрачного лица; которая непременно свалится с лошади от страха, услыхав рев дикого зверя в миле от себя; и которая бледнела и немела от ужаса при одном лишь виде змеи, была не слишком-то приятной спутницей для жизни по соседству с индийскими джунглями.
Сам он абсолютно не ведал страха и не мог его понять. Ему это казалось чистой воды аффектацией. У него была путаная идея, общая для мужчин его склада, будто женщины напускают на себя нервозность, считая ее прелестной и идущей им, и что если бы удалось показать им ее глупость, то можно было бы убедить их оставить ее точно так же, как они оставляют семенящую походку и смешливый голосок. От человека, гордившегося, как он, знанием лошадей, можно было, пожалуй, ожидать и более истинного понимания природы нервности, которая является лишь вопросом темперамента. Но этот человек был дурак.
Что его раздражало больше всего, так это ее ужас перед змеями. Его бог не наградил (или не наказал - смотря как вам больше понравится) совершенно никаким воображением. Между ним и змеиным отродьем не было особой вражды. Тварь, ползающая на брюхе, страшила его не больше, чем тварь, ходящая на ногах; даже меньше, так как он знал, что, как правило, от нее можно ожидать меньшей опасности.