- Ничего не случилось, - отвечает. И отодвигает коробок в сторонку, зато тут же начинает с ошалелым видом озираться, неизвестно что высматривая.

- Нет, случилось, - говорю. Уж я-то ее знаю. Как свои пять пальцев знаю.

- Нет, не случилось, - снова мне она. - Пожалуйста, не волнуйся. Все замечательно. Я самая счастливая женщина на свете.

- Прекрати, - говорю я ей. (Видали, а? Ну не вредина?!) - Трудно, что ли, ответить по-человечески?

- Ах, извини, - ехидненьким таким голоском пропела она, - я и забыла, что тебе все надо "по-человечески". Я больше не буду.

Очень мне все это не нравилось. В принципе, плевать я хотел, конечно, но не нравилось.

Я-то знал, что ее гложет. Я знаю ее как свои пять пальцев, и все эти ее выкрутасы знаю.

- Да брось, - говорю. - Никак не можешь пережить, что мы уехали из дому. Ну что ты, ей-богу? Неужели мужик не имеет права иногда расслабиться?

- Иногда! - фыркает она. - Вот это я понимаюИногда. Разочков эдак семь в неделю. Верно, Билли?

- Никакие не семь, - говорю. Какие же семь, если мы с ней в прошлый вечер никуда не ездили. Только к Гордону заскочили - по кружке пива выпить и сразу домой.

- Выходит, я вру? - говорит она. - Прекрасно, давай прекратим этот разговор.

Тогда я спросил ее, спокойненько, значит, так спросил, чего ей от меня нужно. Чтобы я торчал по вечерам дома? Как какой-нибудь малахольный зануда? Чтобы я, значит, сидел в четырех стенах и слушал, как вопит не своим голосом наше дитятко? Вот это я ее тогда и спросил. Спокойненько так поинтересовался, что ей от меня нужно.

- Не кричи, пожалуйста, - это она, значит, в ответ. - Ничего мне от тебя не нужно.

- Послушай, - говорю я ей- - Я как-миленький каждую неделю выкладываю этой придурковатой Уиджер восемнадцать долларов, только чтобы она пару часиков посидела вечером с ребенком. Ради тебя же выкладываю. Чтобы ты не ухайдакалась до смерти. Чтобы могла иногда поехать развеяться.