И тут она как наскочит на меня, я, говорит, с самого начала против. Эта, говорит, твоя миссис совсем мне не нравится. Я, говорит, терпеть ее не могу. А тем более видеть, как эта самая Уиджер держит на руках нашего малыша. Я, само собой, ответил, что у миссис у самой навалом детей, и она уж [59] как-нибудь умеет держать младенцев. А Рути мне свое гнет, что как только мы за порог, эта моя Уиджер наверняка прется в гостиную и почитывает там журнальчики и ни разу, небось, и не подойдет к бедному крошке. А я ей: чего она, собственно, хочет? Чтобы миссис Уиджер улеглась рядом с ним в кроватку? Нет, говорит, она хочет только одного - прекратить этот разговор.

- Рути, - говорю я, - чего ты добиваешься? Хочешь доказать мне, что я гнусный эгоист?

- Ничего я не добиваюсь. Никакой ты не эгоист.

- Вот спасибо, вот утешила, - говорю. Я тоже при случае не прочь поехидничать.

А она продолжает: - Просто ты мой муж, Билли. - И голову клонит, клонит... и в слезы. Чертовщина какая-то! Ну что я такого ей сказал?

- Ты говорил, что любишь меня, когда мы собрались пожениться, - хлюп, хлюп, - и я думала, что ребенка ты тоже полюбишь и будешь о нем заботиться. И мы будем все обсуждать вдвоем, а не только носиться по пивнушкам.

Ну я, значит, спросил ее, спокойненько так, кто сказал ей, что я не люблю нашего ребенка.

- Пожалуйста, не ори, - хлюп, хлюп. - Я тоже могу так заорать... хлюп, хлюп. - Никто и не говорит, что не любишь, Билли. Но ты любишь его под настроение или когда тебе скучно. Тебе интересно поглазеть, когда его купают или как он играет с твоим галстуком...

Я стал говорить, что люблю его все время, а не когда мне скучно. Конечно, люблю. Как можно не любить такого пацана. Пацан у нас отличный.

А она мне: - А раз так, скажи мне, зачем мы тут торчим и не едем домой.

Ну я и объяснил. Не стал финтить, а прямо ей сказал:

- Затем, - говорю, - что мне охота попить пивка. Затем, что я тоже человек. Попрыгала бы ты день-деньской у конвейера... у фюзеляжей этих... тогда бы не спрашивала.