- Ничего смешного. Может получиться заражение.
- Я знаю. - Кэт была уязвлена. Но не могла с собой справиться и снова прыснула.
Роберт поднялся с земли, отряхнул пиджак. Он ничего не сказал им в упрек. Он старался даже не смотреть на девочек, чтобы они не заметили, как он рассержен и изумлен. Он пережил глубокое потрясение. Невозможно было забыть лицо Дженни, обезумевшее, кровожадное; он думал: "Да тут любви в помине нет - она нарочно хотела причинить мне боль. Это больше похоже не ненависть".
Казалось, что-то новое ворвалось в его прежние отношения с дочерьми, простые и радостные, и дети внезапно отступили от него в свой собственный мир - первобытный, жестокий мир, где он ничего не значит.
Он поправил галстук. Кэт скрылась; Дженни разглядывала его лоб, стараясь не прыснуть в свою очередь. Но когда он хотел уйти, она удержала его за руку:
- Ты куда, папа?
- Встретить маму - она вот-вот должна быть дома.
- Нет, так идти нельзя - сначала промоем тебе рану.
- Ничего, Дженни. Это не страшно.
- Но Кэт уже пошла за водой - и потом, может стать хуже.
И Кэт, выходя из кухни с миской воды, тоже прикрикнула негодующе:
- Сядь, папа, сядь на место - не смей вставать.
Теперь она изображала из себя строгую медицинскую сестру. И Роберт, хоть и не отделался еще от тяжелого осадка в душе, счел за благо не противиться этой новой игре. По крайней мере это хоть как-то напоминало игру. Никто не жаждал крови. И потом, такой толстый и лысый мужчина не может позволить себе и виду показать, что огорчен жестокой детской выходкой. Пусть даже дети не поймут, чем он огорчен, что так потрясло его.
- Сядь немедленно, слышишь? - сказала Дженни. - Кэт, поставь-ка шезлонг.
Кэт поставила шезлонг, и девочки, усадив его, промыли ранку, смазали ее йодом и залепили пластырем. В разгар этой процедуры, красивая и румяная, благодушная и деловитая, явилась миссис Куик со своей приятельницей Джейн Мартин, председателем благотворительного комитета. Обеих чрезвычайно позабавила картина, которую они застали, - как и история, предшествовавшая ей. Их вид говорил Роберту ясней всяких слов: "Детки вы детки, дурачитесь, а мы тем временем вершим судьбы мира".