-- Не поеду я ни в какой ночной ресторан.

-- Ну, ладно, -- прежде чем согласиться, в моей голове на две-три секунды возник такой вот образ. Я, конечно, не Зигмунд Фрейд и поэтому не смог найти ему объяснение. Я лишь интуитивно понял: этот образ -- из разряда откровений.

Ничего не поделаешь. Мы принялись за пиво, -- это, всё-таки, лучше, чем жевать лук. Жена не особенно любит пиво -- из шести банок я взял себе четыре, оставив ей две. Пока я пил, она тщательно, совсем как белка в ноябре, обыскивала кухонные полки. На дне одного из пакетов нашлись четыре песочных печенья, -- остатки от торта-мороженого. Печенье отсырело, потеряло форму, но мы разделили его пополам и съели, тщательно пережёвывая.

Однако и пиво, и печенье лишь стремительно пронеслись, подобно невзрачному пейзажу за окном самолёта, не оставив и следа в наших бездонно пустых желудках, похожих по форме на Синайский полуостров.

Мы читали надписи на пивных банках, то и дело поглядывая на часы, косились на дверцы холодильника, листали страницы вечерней газеты, собирали со стола краем открытки крошки печенья, однако время казалось мрачным и тупым, как свинцовое грузило в рыбьем брюхе.

-- Я впервые в жизни так проголодалась, -- заметила жена. -Интересно, это как-нибудь связано с замужеством?

-- Не знаю, может, связано, а может, и нет.

Пока жена шарила по холодильнику в поисках новых фрагментов еды, я высунулся из лодки и посмотрел вниз, на вершину подводного вулкана. Прозрачность окружавшей лодку морской воды ввергала меня в состояние жуткой неопределённости -- такое состояние, будто где-то глубоко под ложечкой открылась широкая пещера. Без входа и выхода -- чистой воды пещера. Это странное чувство пустоты в теле -- ощущение реально существующего отсутствия -- показалось мне похожим на оцепенение от страха, когда взбираешься на высокий шпиль. Такое вот сходство голода и боязни высоты стало для меня новым открытием.