"Прекраснейшей частной коллекции работ Эль Гре-ко ему мало... он еще пытается оспаривать подлинность картин Рембрандта из американских музеев. Не много ли для босяка из Смирны, который занимался воровством с витрин и продавал непристойные почтовые открытки в порту... Он нашпигован комплексами, несмотря на свой самоуверенный вид: его погоня за шедеврами не что иное, как попытка забыть свое происхождение".
Возможно, в этом и была доля правды. Он столь долго пребывал в состоянии некоторой неуверенности - не зная даже, на каком языке он думает: английском, турецком или армянском,- что непреложный в своей подлинности предмет искусства внушал ему такое почтение, какое способны породить в возвышенных и беспокойных душах лишь абсолютно незыблемые ценности. Два замка во Франции, роскошнейшие квартиры в Нью-Йорке, Лондоне, безупречный вкус, самые лестные награды, британский паспорт - и тем не менее стоило только промелькнуть той певучей интонации, с какой он бегло говорил на семи языках, да "левантийскому", как его принято называть, выражению на лице, которое встречается также на лицах скульптур самых высоких эпох искусства Шумерской и Ашшурской,- как тут же начинали подозревать, что его гнетет чувство социальной ущербности (говорить "расовой" уже избегали). И поскольку его торговый флот был таким же мощным, как у греков, а в его салонах работы Тициана и Веласкеса соседствовали с единственным подлинным Вермеером, обнаруженным после подделок Ван Меегерена, поговаривали, что скоро будет невозможно повесить у себя работу мастера, не опасаясь прослыть выскочкой.