Он присматривал за печкой и высказывал свои соображения насчет тяги (хотя его об этом и не просили), и я видел, что многого в моем домашнем укладе он не одобряет. Помнится, как-то раз я сказал, что, будь я богат, я бы попросил его приходить ко мне учить меня жить и платил бы ему за это жалованье. Иногда он вздыхал без видимого повода; смысл этих вздохов можно было истолковать так: "Дайте мне хоть голый сарай вроде этой мастерской - я бы и из него сумел что-то сделать!" Когда я приглашал его позировать, он приходил один - одно из наглядных доказательств того, что женщины храбрее мужчин. Его жена умела переносить одиночество в их квартирке под крышей, вообще она вела себя гораздо сдержаннее; прибегая к разного рода недомолвкам, она давала мне понять, что, по ее твердому убеждению, нашим взаимоотношениям приличествует оставаться сугубо деловыми и они не должны переходить в более близкие. Ей хотелось ясности: она и ее муж приходят ко мне не в гости, не как к доброму знакомому, а на службу, и, признавая во мне нечто вроде начальника (которого при случае можно и поставить на место), она отнюдь не считала, что я им ровня.

Она позировала весьма усердно, вкладывая в эту работу все силы своей души, и могла просидеть целый час в полной неподвижности, будто на нее был наведен объектив фотоаппарата. Видно было, что ее часто снимали; но именно те внешние данные, благодаря которым она так хорошо выходила на снимках, делали ее совершенно непригодной для моих целей. Сначала я был в восторге от аристократичности ее облика и получал истинное удовольствие, воспроизводя все более уверенно ее черты и с каждым разом убеждаясь, как они гармоничны и как властно подчиняют себе все движения моего карандаша. Но уже через несколько сеансов у меня стало складываться впечатление, что моя модель безнадежно статична; как я ни старался, у меня получалось что-то вроде фотографии или рисунка с фотографии.