Он вернулся на родину, "освежив свой глаз", но не сменив своей старой бархатной блузы, и, когда он в первый раз пришел ко мне, мы просидели в мастерской до поздней ночи, покуривая сигареты. Сам он за это время ничего не сделал, он только "навострил глаз"; таким образом, ничто не мешало мне устроить небольшой вернисаж из моих скромных вещиц. Он захотел посмотреть, что я сделал для "Чипсайда", но был разочарован тем, что увидел. По крайней мере именно так я понял смысл тех протяжных, похожих на стон звуков, которые срывались с его губ вместе с дымом сигареты, когда он, сидя на диване по-турецки, рассматривал мои последние рисунки.
- Что с тобой? - спросил я.
- Скажи лучше, что с тобой.
- Ничего; что ты туману напускаешь?
- Туман у тебя в голове. Просто мозги набекрень. Вот это, например, что это за новый фокус? - И он с явным пренебрежением швырнул мне лист, на котором мои величавые натурщики оказались рядышком друг с другом. Я спросил его, неужели ему не нравится этот рисунок, на что он ответил, что это просто отвратительно, особенно на фоне того, к чему я всегда, по его мнению, стремился прежде. Я не стал ему возражать - мне так хотелось получше понять, что он имеет в виду. Обе фигуры выглядели на рисунке великанами, но как раз за это он, пожалуй, меньше всего мог меня осуждать, так как не знал, что это могло входить в мои планы. Я стал доказывать, что работаю в прежней манере, которая когда-то удостоилась его одобрения; не сам ли он заявлял, что только на этом пути меня ждут успехи?