- Ладно уж, - ответил он. - Тут что-то не так. Подожди минутку, сейчас я пойму, в чем дело.

Я рассчитывал, что он это сделает; на что еще нужен свежий глаз? Но ничего вразумительного я от него так и не услышал, кроме фразы: "Не знаю, не знаю; не нравятся мне что-то твои типажи". Это было явно ниже возможностей критика, который соглашался спорить со мной только о таких тонкостях, как мастерство исполнения, направление мазков или соотношение света и тени.

- На тех рисунках, которые ты видел, мои типажи, по-моему, смотрятся очень красиво.

- Да, но они не пойдут!

- Я работал с новыми натурщиками.

- Вижу, вижу. Вот они-то и не пойдут.

- Ты в этом уверен?

- Абсолютно - они же просто тупицы.

- Ты хочешь сказать, что я тупица: ведь это я должен был исправить дело.

- Ты не смог бы. Таких не подправишь. Кто они такие?

Я рассказал ему о них - в самых общих чертах, - и он заявил без тени сожаления:

- Ce sont des gents qu'il faut mettre a la porte [этих людей нужно выставить за дверь (фр.)].

- Ты же их не видел; они превосходны, - бросился я их защищать.

- Не видел, говоришь? Из-за них пошло прахом все, что ты наработал за последнее время, - вот что я о них знаю. Зачем же мне их видеть?

- Но ведь никто и слова не сказал против, в редакции "Чипсайда" все были довольны.

- Осел он, этот твой "никто", а самые большие ослы сидят в редакции "Чипсайда". Полно, не делай вид, да еще в твои годы, будто ты еще питаешь какие-то иллюзии относительно издателей. Ты работаешь не для этих скотов, ты работаешь для тех, кто разбирается в искусстве, coloro che sanno [для тех, кто знает; для знатоков (ит.)], так будь честен передо мной, если не можешь быть честным перед самим собой. У тебя есть определенные цели, к которым ты стремился с самого начала, и это очень хорошо. А в твоей нынешней мазне никакой цели не видно.