Мне стыдно вспомнить про эти позорные минуты.

Вся моя воля, решимость куда-то делись. Или это сказалась сила привычки, но я нагнулся, веял сандалии и подал их ему.

Он сказал:

– Мне плевать на то, что ты думаешь обо мне; Но ты – мой слуга, и я научу тебя подчиняться! Этот паршивый остров остается для тебя кораблем, а я капитаном. Запомни это! Подойди ближе! Ну! – Он размахнулся сандалией.

Я отскочил.

Тогда он сказал, надевая обувь:

– В следующий раз получишь вдвойне. А теперь пойди и принеси мне завтрак, я не ел весь день. Пару орехов. Лучше всего, если ты сорвешь вон те. Да поищи, чем их вскрыть. Погоди! – сказал он, застегивая пряжки сандалий. В его голосе была непоколебимая уверенность, что я со всех ног брошусь исполнять его приказание.- Тут недалеко у берега лагуны, возле камней,- продолжал он,- я чуть не напоролся на гвозди, торчат из шпангоута. Гвозди медные, выдерни, будут вместо ножа, а шпангоут убери с дороги. Кто-то до нас лет за пятьдесят тоже потерпел здесь аварию, теперь не делают таких- гвоздей. Ну, живо!

И я пошел, вытащил длинный медный гвоздь из трухлявого шпангоута. Там оставалось еще несколько гвоздей. Не зная сам для чего, я спрятал шпангоут между камнями, а нож сунул в трещину самого большого камня и засыпал песком. От глаз капитана не укрылось бы, что он у меня в кармане. Я действовал, как после болезни, куда-то исчезли и моя энергия и радость, вызванная опасением. Волоча ноги, я ходил между стволами пальм, выбирая орехи, прокалывал скорлупу гвоздем, пробовал сок. Все попадались перебродившие, с горьковатым соком. А на пальму забираться мне не хотелось. Просто я до того вдруг ослаб, что не смог бы этого сделать без риска свалиться с нее.