— Ты, наверное, плохо понял вопрос. Повторяю: что ты делаешь с продовольствием, которое по аулам скупает для тебя Ахмет?

— Я, гражданин хороший, спекуляцией не занимаюсь.

— У меня очень мало времени. Но все же я немножко подожду. А потом выстрелю.

— Не имеешь права.

— Я застрелю тебя как собаку, и кровь зальет эту красивую горницу! Ну!

Григорий Парфенович зачарованно глядел в черную дырку ствола. Потом суетливо встрепенулся, быстро заговорил:

— А я что? Я ничего. Мое дело маленькое. Соберу все, сложу в телегу, ночью вывезу за околицу, там и оставлю.

— С телегой и лошадью?

— Не-е, лошадь я выпрягаю.

— А дальше?

— А дальше что? Следующей ночью забираю телегу.

— И больше ты, конечно, ничего не знаешь... — вкрадчиво предположил Хамит.

— Ничего! — радостно согласился Григорий Парфенович.

— Тебе же платят, собака! Тебе дают деньги! Кто?

— Ну, он и приносит.

— Кто он?

— Алимжан. Который возит туда.

8

Успокоительно скрипела телега. Миролюбиво помахивала хвостом лошадь, влекущая эту телегу в ночи, дружески всхрапывал конь, привязанный к задку. Хамит лежал на мешке и смотрел в небо. Звезды небесные были над ним. Они сияли, они переливались, они играли.

— Я человек подневольный, — не оборачиваясь, бойко рассказывал Алимжан. — Пригрозили мне, запугали. Вырежем всю семью, говорят. А тебя — меня, значит, — повесим. Но и деньгами соблазнили, не скрою. Хорошо для них сделаешь, хорошо и заплатят.

— Мне бы удавить тебя, гада, а я тебя слушаю, — с ленивым удивлением сказал Хамит.

Алимжан обернулся, улыбнулся:

— Вот я и говорю: там повесят, здесь удавят. А что лучше?

— Лучше — жить по-человечески.