Уорти. Не было ли у вашей дочери возлюбленного?

Политик. Дай бог памяти... Ну конечно! Теперь я припоминаю, что, невзирая на все мои запреты, она частенько беседовала с одним молодчиком в красном кафтане *.

Уорти. Это наверняка он и есть. Я могу, конечно, приказать, чтоб его арестовали, если вы знаете, как его зовут, но, боюсь, уже поздно.

Политик. Нет, сударь, не поздно: дочь моя - единственная наследница, а вы знаете, чем карается похищение богатых наследниц. Мне бы хоть повесить этого прощелыгу - и то бы я был доволен.

Уорти. Без ее согласия это вам не удастся. Если они уже поженились, я бы на вашем месте последовал примеру одного императора, который, обнаружив, что между его дочерью и одним из его подданных существует незаконная связь, вместо того чтобы казнить любовника, благословил молодых.

Политик. А где царствовал этот император, сударь?

Уopти. Если не ошибаюсь, это был не то греческий император, не то турецкий.

Политик. Не говорите мне о турках, почтенный мистер Уорти! У меня не может быть ничего общего с ними. Я испытываю ужас и отвращение к туркам, сударь. Они нам еще дадут перцу, вот увидите!

Уорти. Позвольте, сударь...

Политик. Не позволю! Что значат все их военные приготовления, о которых ежедневно трубят наши газеты? Да, да, они все об этом пишут по сто раз на дню! С кем это собираются турки воевать? С Персией? Или с Германией? Или, вы думаете, они точат зуб на Италию? А что, как турецкие галеры появятся в нашем проливе? Они нападут на нас вдруг, когда мы будем меньше всего думать о них. Троя, когда ее взяли, была погружена в сон *. Так будет и с нами: мы дремлем, а между тем...

Уорти. Сударь, да вы сами спите или грезите наяву!

Политик. О, я знаю, все это принято называть бреднями... Самые мудрые пророчества называли пустыми бреднями... Позвольте лишь заметить, сударь, что зачастую люди, нападая на мнимое невежество других, только выдают этим свое собственное.