В таком положении, как мое, всякое происшествие должно было казаться значительным. Здесь была тема для размышлений моему уму, здесь был широкий простор для моей фантазии. Я, вообще говоря, склонен рисовать в своем воображении картины и портреты разного рода; на этот раз я располагал, сверх того, кое-какими данными, которые мне предстояло развить. Если бы верхний постоялец именовался мистером Смитом, мистером Брауном, мистером Джексоном, мистером Джонсоном или, наконец, попросту "джентльменом из комнаты № 13", он был бы для меня совершеннейшим белым пятном. Он не пробудил бы во мне ни одной мысли, но... "полный джентльмен"! Да ведь в этих словах заключалось нечто весьма живописное. Они сразу давали размеры, порождали в моем уме известное представление, остальное же довершила фантазия.
Итак, "полный", или, как говорят иные, "дородный", - это, по всей вероятности, человек пожилой, ибо многие с годами полнеют. Судя по его позднему завтраку, который к тому же ему подали в комнату, он, очевидно, привык жить в свое удовольствие и избавлен от необходимости рано вставать вне всякого сомнения, это круглый, розовый, дородный пожилой джентльмен.
Снова послышался яростный звон колокольчика. Полный джентльмен проявлял нетерпение. Он был, надо полагать, человек значительный, живший в достатке, привыкший, чтобы его быстро обслуживали, отличался здоровым аппетитом и впадал в дурное настроение, когда бывал голоден. "Быть может, - подумал я, это какой-нибудь лондонский олдермен*, если только не член парламента".
______________
* То есть член городского совета.
Завтрак был ему подан, и на короткое время воцарилась прежняя тишина. Постоялец, несомненно, занялся чаем. Но вот яростно задребезжал колокольчик и, прежде чем на него мог последовать какой-нибудь ответ, прозвенел еще раз и еще яростнее. "Черт подери, что за желчный пожилой джентльмен!" Сверху спустился официант; он был раздражен. Оказалось, что масло прогоркло, яйца переварены, ветчина слишком соленая - полный джентльмен, очевидно, был разборчив в еде, один из тех, кто за едой брюзжит и без конца гоняет официанта, находясь в состоянии вечной войны со всею прислугой.