-- Похоже на человеческую руку, но я не... -- Вот это предчувствие беды расцветает полным цветом. -- Я... что это? -- Но вокруг машины уже начинает звучать колючий промозглый смех. Дрэгер произносит проклятие и в слепой ярости пихает бинокль кому-то в лицо. Даже поднятое стекло не может заглушить хохота. Он наклоняется вперед, к шаркающим "дворникам". -- Я поговорю с ней, с его женой -- Вив? -- в городе, я узнаю... -Разворачивается и выезжает на шоссе, спасаясь от громовых раскатов хохота.

Сжав зубы, он снова вписывается в виражи, выделываемые этой стервозной рекой. В душе у него все смешалось, его захлестывают волны злобы -- никогда в жизни над ним никто не смеялся, не говоря уж о таких идиотах! Он весь клокочет от слепой безумной ярости. Но что страшнее всего -- он подозревает, что над ним смеялись не только эти дураки на берегу -- ну, казалось бы, почему он должен из-за них так переживать? -- но и еще кое-кто невидимый, прячущийся за окном второго этажа этого чертова дома...

Что могло произойти?

Кто бы там ни подвесил эту руку, он был уверен, что бросает всем такой же насмешливый и дерзкий вызов, как и сам старый дом; ведь тот, кто взял на себя труд подвесить эту руку на виду у всей дороги, не поленился связать все пальцы, кроме средне го, который торчал вверх в универсальном жесте издевки над всеми проходящими и проезжающими Более того, Дрэгер не мог отделаться от ощущения, что в первую очередь этот вызов был адресован именно ему. "Мне! Он унизил лично меня за то... за то, что я так заблуждался. За...". Он поднял этот бессовестный палец против всего истинной и благородного в Человеке; богохульно противопоставил его вере, взращенной за тридцать лет, более чем за четверть века самопожертвования во имя честного труда, -- восстал против идеологии, почти религии, постулаты которой были аккуратно за писаны и перевязаны красной ленточкой.