Примерно через восемь кварталов, не знаю почему, но мне показалось, что дама, сидевшая у окна, собралась выходить. Это было самое худшее, потому что она скажет ему что-нибудь, чтобы он ее пропустил, а когда он не обратит внимания или не захочет обратить внимания, вдруг дама рассердится и решит протиснуться силой, но я знал, что произойдет в этом случае, и просто места себе не находил, так что начал оборачиваться, не доезжая до каждого угла, и тут мне показалось, что дама уже вот-вот встает, я готов был поклясться, что она сказала ему что-то, так как смотрела в его сторону и вроде бы двигала губами. Как раз в этот момент толстая старуха поднялась с сиденья недалеко от меня и двинулась по проходу, я шел за ней, желая толкнуть ее, пнуть ее по ногам, чтобы она поторапливалась и дала мне подойти туда, где дама уже подняла с пола корзину, или что-то еще, и вставала, чтобы выйти. В конце концов, кажется, я толкнул старуху, услышал, как она завозмущалась, и уж не знаю как добрался до его сиденья и успел вовремя его поднять, чтобы дама смогла выйти на углу. Тогда я посадил его к окну и сам сел рядом, счастливый донельзя, хотя четверо-пятеро идиотов таращились на меня с передних сидений и с площадки, где, наверное, тупоумный кондуктор им что-то сказал.

Мы уже ехали по Одиннадцатой, снаружи сияло чудесное солнце, и улицы были сухие. В этом месте, если бы я ехал один, я бы спрыгнул с трамвая и отправился в центр пешком, для меня ничего не стоит дойти с Одиннадцатой до Майской площади, как-то раз я засек время и решил, что дойду ровно за тридцать две минуты, конечно, порой я бежал, особенно в конце. Но сейчас, наоборот, мне надо было думать об окне, однажды кто-то сказал, что он способен рывком открыть окно и выброситься наружу, просто потому, что ему так захочется, как столько раз ему хотелось чего-то совершенно необъяснимого.