Банака улыбнулся.

-- А какая тут разница? Взгляните на меня. Снаружи -- и я не выгляжу как-то особенно.

-- Правильно! -- вскричала Биби. -- Правильно! Посмотрите на меня снаружи -- и вы не увидите ничего особенного. Снаружи! Потому что оно происходит во мне, внутри меня -- то, о чем стоит писать, о чем захотят читать люди!

Тамина продолжала разливать всем чай. Она была рада тому, что эти двое мужчин, спустившись с олимпа своих интеллектов, так приветливы с ее подругой.

Профессор философии потягивал трубку, прячась в дыму словно от неловкости за себя самого.

-- Еще со времен Джойса, -- изрек он, -- мы начали осознавать, что величайшее испытание в нашей жизни -- это отсутствие испытаний. Одиссей завоевывал Трою, прокладывал путь домой, стоя за штурвалом своего корабля, терпел крушение на каждом острове -- нет, не тем нынче живы мы с вами! "Одиссея" Гомера теперь заняла место внутри человека. Человек ее интернировал... Острова, моря, соблазняющие нас сирены -- все это нынче сжалось, уменьшилось и свелось к голосам, раздающимся только у нас внутри.

-- Да, да! Я как раз чувствую то же самое! -- воскликнула Биби. -- Как раз поэтому я и хотела спросить у вас, что с этим делать, господин Банака. Очень часто я чувствую, что все мое тело просто разрывает изнутри желанием как-нибудь себя выражать. Говорить. Высказывать что-то. Иногда мне кажется, что сейчас я с ума сойду или взорвусь от того, что я вся -- точно... запертая снаружи на ключ! Вам должно быть знакомо это чувство, господин Банака. Хочется рассказать историю своей жизни, своих переживаний, эмоций. Они ведь действительно неповторимы. Действительно, уверяю вас... Но посадите меня перед листом бумаги -- и я теряю все свои мысли! Я прихожу, таким образом, к выводу, что, должно быть, все дело в технике. Есть, видимо, что-то такое, что вы знаете, а я нет. Ваши книги просто потрясаюши...

На этом я избавлю вас от дальнейшего выслушивания лекции, которую два сократа читали молоденькой женщине об искусстве письма. Расскажу-ка я кое-что вместо этого.