Ехал я недавно в такси -- с одного конца Парижа на другой. И водитель мне попался просто сногсшибательный. Он не мог спать по ночам. Тяжелейший случай инсомнии. Началось на войне. Служил матросом. Корабль затонул. Он проплавал ровно три дня и три ночи. В конце концов, его спасли. Несколько месяцев лавировал между жизнью и смертью, и, хотя вылечился очень удачно, полностью утратил способность спать.

-- Я живу на треть жизни больше, чем вы! -- сообщил он мне, улыбаясь.

-- И что же вы делаете с дополнительной третью? -- спросил я.

-- Пишу! -- ответил он.

Я спросил его, что он пишет.

-- Историю своей жизни. Историю человека, который проплавал три дня и три ночи, выдержал затяжную схватку со смертью, утратил способность спать, но сохранил стремление жить.

-- Это вы для ваших детей? Семейные хроники?

-- Моим лоботрясам все это до лампочки! -- горько рассмеялся он. -- Не-ет, я хочу сделать из этого книгу. Думаю, многим людям она принесла бы немало хорошего.

Разговор с таксистом вдруг подарил мне новый взгляд на природу писательских мотиваций. Причина, заставляющая нас писать книги, -- как раз в том, что нашим лоботрясам все это ло лампочки. Мы обращаемся к безымянному собеседнику потому, что собственная жена выключает уши, когда с ней говоришь...

Вы можете спросить -- а не был ли тот таксист просто-напросто графоманом? Но давайте определимся в терминах. Женщина, пишущая любовнику по четыре письма на дню, -- не графоманка, она просто влюбленная женщина. А вот друг мой, шлепающий на ксероксе свои же любовные письма с мыслью когда-нибудь опубликовать их, -- мой друг графоман. Графомания -- не страсть писать письма, дневники или семейные хроники (т.е. писать для себя и своих близких); это -страсть писать книги (иметь публику из незнакомых читателей). В этом смысле и таксиста, и Гёте объединяет одно и то же влечение. Отличает же Гёте от таксиста лишь результат этого влечения, но не влечение как таковое.