В одной истории про писателя, сочиненной мною в 1987 году ("Герхардт и я"), я воспел Эрику, Уранию, Олимпию и Грому. Про Эрику я наврал, у меня ее никогда не было, но мне всегда ее хотелось, и только из-за имени. Урании я стыдился, во-первых, потому что напечатал на ней дурацкую докторскую, а еще потому что у нее отвратительное романо-германское имя. Больше всего мне хотелось бы забыть Уранию, но если ты родился после всех катастроф нашего века, на твоей совести немного постыдных поступков, которые надо скрывать, поэтому можно запросто признаться в тайном: да, однажды я имел дело с Уранией, с неуемной германкой. Приятным это не назовешь.

Олимпия была моей повседневностью, а Грома - возлюбленной. Грома! Красавица:

элегантна, чувствительна, тиха и капризна. Несравненный динамичный облик, по-моему, похоже на кабриолет конца 20-х, в котором я иногда замечал Рудольфа Форстера и Лиз Бергнер, в белых развевающихся шарфах. Грома ненавидела, когда пальцы становились быстрыми и бестактными. Тогда ее консоли сцеплялись, а разъединить их удавалось лишь нежно, не спеша.

Обладателем Громы я стал благодаря странной истории. Я должен признаться, что в 1981 году имел небольшую аферу с синьорой Оливетти. Я втрескался в эту стерву, после чего последовало страшное разочарование. В 1979-80 годах я заведовал бюро, сидел в "Обществе реализации слова", пытаясь справедливо распределять между писателями побочные деньги и решать спорные вопросы, если пара-тройка сценаристов не могла прийти к единому решению по поводу сочинительства на паях.

Поскольку диктовать я не умел и не умею, свои третейские предложения я распечатывал на могучей машинке со сферической головкой. Головка так бодро плясала, что я между делом сочинил еще и порнографический романишко. Мне нравилось менять шрифты, насаживая разные головки. В 1981 году я уволился с этой забавной работы по той причине, что в приятной атмосфере приятного общества мне так и не удалось подобно Кафке или Айхендорфу тайком написать великое.