У меня все больше получалось что-нибудь маленькое, да удаленькое. А вот менять шрифты мне хотелось. Поэтому я облюбовал машинку, снабженную "ромашкой", более удобную, но менее чувствительную по сравнению с машинкой со сферической головкой. Лучше бы вовсе не было этой короткой вспышки чувств, но я сам захотел рассказать правду. Я глазел на витрины магазинов с пишущими машинками, словно за стеклом стояли невиннейшие в своей любезности шлюхи. Мне страстно хотелось Оливетти.

Четкие линии, черная, совсем новенькая. С клавишей для корректуры.

Безукоризненные манускрипты. 1200 марок. Бешеные деньги! Но я, безумный, думал только о ней. Дистанция между мной и техническим прогрессом стремительно сокращалась. Я сказал себе: "Современный писатель может позволить себе купить современную пишущую машинку." Витрину магазина украшала Грома, на которую я тоже положил глаз, чтобы в своих собственных глазах не оказаться чересчур прогрессивным, а заодно для создания противовеса своей кошмарной жадности к новшествам. Грому я полюбил нежной любовью, к Оливетти исходил похотью. Я был сладострастником порядка, чистоты и точности. Тьфу. Стыд-то какой!

Негодяи-продавцы не пожелали отдать мне Грому безвозмездно. Пришлось отстегнуть еще две сотни. Потому что она ностальгична. А эти бандиты... Ну да какая разница. Я удалился с двумя чемоданчиками. Оливетти я возненавидел в первую же ночь. У меня не было желания привыкать к дурацкой заминке между ударом по клавише и оттиском буквы на бумаге. Замена диска оказалась долгим делом, при этом я обломал себе ногти. Лента моментально кончилась. Новая стоила немало.

Когда я складывал пополам отпечатанные листы, буквы на сгибах крошились. Но самым ужасным был звук от удара, пронзительный свист плети в воздухе. Однако я влип. Ненавистная возлюбленная была вскорости продана. Правда, именно благодарая ей я познакомился с Громой, которой и пользовался с пылким раскаянием. Я поклялся себе никогда больше не попадать впросак с техническими новинками.