- Она схватила уже миллионы, почему же ей не схватить меня?

- Потому, что ты этого не хочешь.

- Те, другие, тоже не хотели.

- Но они не были свободны. Они стояли под перекрестным огнем и, потому, пошли. Но никто не шел добровольно. Никто из Швейцарии не вернулся бы в этот ад.

Она подавила свое волнение, видя, как он страдает. Жалость к нему, как к ребенку, охватила ее.

- Фердинанд, - сказала она, прижимаясь к нему, - попытайся обдумать все совершенно спокойно. Ты напуган, и я понимаю, что можно растеряться, когда набрасывается этот коварный зверь. Подумай-ка, ведь мы ждали письма. Сотни раз мы допускали возможность его получения, и я гордилась тобою, потому что знала, что ты разорвешь его в клочья и не согласишься пойти убивать людей. Разве ты не помнишь?

- Я помню, Паула, помню, но...

- Не отвечай теперь, - настаивала она, - ты сейчас под их влиянием. Вспомни наши беседы, черновик, который ты готовил, - он лежит в левом ящике, - в нем ты сообщаешь, что никогда не возьмешь в руки оружия. Ты принял определенное решение...

Он возмутился.

- Никогда оно не было определенным! Никогда я не был уверен в себе. Все это была ложь, боязливое замалчивание. Я заглушал в себе страх - словами. Все это было, пока я был свободен; но и тогда я знал: если они меня призовут, я уступлю. Ты думаешь, я дрожал перед ними? Они ничто, - пока они не вошли в мою плоть и кровь, они воздух, звук, пустота. Нет, я дрожал перед собой, я знал, что, как только они меня призовут, я пойду.

- Фердинанд, ты хочешь пойти?

- Нет, нет, нет, - топнул он ногой, - я не хочу, не хочу, все во мне восстает против этого! Но я пойду против собственного желания. В этом и заключается весь ужас их могущества, что служишь им против воли, против своего убеждения. Если бы только можно было сохранить волю! Но когда у тебя в руках такая бумага, - воля парализуется. Подчиняешься. Становишься школьником: учитель вызывает, встаешь и трепещешь.